догадывалась, что случилось что-то неладное, и надеялась, что приезд домой Роджера поправит все то, что было не под силу ее маленьким заботам и стараниям.
В четверг горничная извинилась перед ней за некоторую небрежность уборки в ее спальне, сказав, что была занята приведением в порядок комнат мистера Роджера. «Не то чтобы они и раньше не были в полном порядке, но госпожа желает, чтобы комнаты молодых джентльменов прибирали заново всякий раз перед их возвращением в родные пенаты. А будь это мистер Осборн, понадобилось бы наводить порядок во всем доме. Но конечно, ведь он же старший сын — оно, стало быть, так и положено». Молли позабавило это свидетельство почтения к правам наследования, но до некоторой степени она уже подчинилась семейному представлению о том, что для старшего сына все должно быть только самым лучшим. В глазах своего отца Осборн был представителем древнего рода Хэмли из Хэмли, будущим хозяином земли, которой они владели тысячу лет. Мать всей душой льнула к нему, потому что они были людьми одного склада — умственно и физически — и он носил имя ее семьи. Свою веру в него она внушила Молли, и, каким бы забавным ни показалось той рассуждение горничной, молоденькая гостья готова была, наряду со всеми, выказать феодальную верность наследнику — если бы он приехал. После второго завтрака миссис Хэмли пошла отдохнуть до приезда Роджера. Молли тоже удалилась в свою комнату, чувствуя, что ей будет лучше оставаться там до обеда и таким образом дать отцу и матери возможность встретиться с сыном наедине. Она взяла с собой рукописную книгу стихов, сочиненных Осборном Хэмли. Некоторые из них его мать не раз читала для своей молодой гостьи. Молли попросила разрешения переписать особенно полюбившиеся и занялась этим в часы летнего послеполуденного покоя, сидя у распахнутого окна, из которого открывался приятный вид, время от времени дремотно забываясь и глядя на сады и леса в дрожащем мареве зноя.
В доме стояла такая тишина, словно он был «рвом окруженное жилище», и жужжание мух в большом лестничном окне было самым громким звуком, а за стенами дома безмолвие нарушало лишь гудение пчел на цветочных клумбах под окном. Дальние голоса с лугов, где ворошили сено — аромат которого наплывал внезапной волной, не смешиваясь с запахом ближних роз и жимолости, — эти веселые, звонкие голоса заставляли Молли лишь глубже почувствовать стоящую вокруг тишину. Ее рука устала от непривычно долгого писания, она оставила свое занятие и только лениво пыталась заучить наизусть одно из стихотворений.
Я ветер спрашивал — ответа не дал он,
Лишь одинокий и печальный стон, —
повторяла она про себя, теряя в этих, ставших механическими, повторениях ощущение какого-либо смысла. Внезапно послышался стук захлопнутых ворот, захрустел сухой гравий под колесами, застучали на подъездной дороге лошадиные копыта, в доме зазвучал, ворвавшись в открытые окна, громкий, бодрый голос — в холле, в коридорах, на лестнице, — непривычно густой и звучный. Нижний, входной холл был вымощен ромбами белого и черного мрамора, и широкие низкие ступени лестницы, которая короткими маршами обходила вокруг холла так, что можно было смотреть на мраморный пол с высоты верхнего этажа, не были покрыты ковром. Сквайр так гордился своими прекрасно пригнанными и отполированными дубовыми полами, что застилать лестницу считал излишним, не говоря уже о постоянной нехватке наличных денег на украшение дома. Поэтому через не заглушаемое драпировками пространство квадратного холла и лестницы каждый звук восходил наверх чисто и отчетливо, и Молли услышала радостное восклицание сквайра: «Ага! Вот и он!» — и более мягкий и жалобный голос его жены, а потом громкий, звучный, незнакомый баритон, принадлежавший, как она поняла, Роджеру. Затем послышался звук открытой и захлопнутой двери и лишь приглушенное жужжание голосов. Молли начала сначала:
Я ветер спрашивал — ответа не дал он…
На этот раз она почти до конца заучила стихотворение, когда услышала, как миссис Хэмли торопливым шагом вошла в свою гостиную, смежную со спальней Молли, и разразилась неудержимыми, почти истерическими рыданиями. Молли была слишком молода, чтобы сложные побуждения и соображения помешали ей попытаться немедленно принести утешение. Мгновение спустя она уже стояла на коленях рядом с миссис Хэмли, держа ее за руки, целуя их, бормоча ласковые бессмысленные слова, в которых не было ничего, кроме сочувствия к невысказанному горю, и которые действительно помогли миссис Хэмли. Она успокоилась и печально улыбнулась Молли сквозь слезы.
— Это из-за Осборна, — произнесла она наконец. — Роджер рассказывал нам про него.
— А что с ним? — с живостью спросила Молли.
— Я еще в понедельник узнала, мы получили письмо — он писал, что дела у него обстоят не так хорошо, как мы надеялись — как он сам надеялся, бедный мальчик. Он писал, что экзамен сдал, но занял одно из последних мест среди выпускников, а не то, какого ожидал сам и с его слов ожидали мы. Но сквайр не учился в колледже, и принятые там названия для него непонятны, и он стал расспрашивать обо всем этом Роджера, Роджер рассказал, и сквайр так разгневался. Он просто ненавидит университетский жаргон: ты ведь знаешь — он там не учился, вот и подумал, что бедный Осборн слишком легкомысленно относится к учебе, и стал расспрашивать об этом Роджера, а Роджер…
Она снова разразилась рыданиями. Молли не выдержала:
— По-моему, мистеру Роджеру не следовало рассказывать об этом. Зачем было так поспешно сообщать о неудаче брата? Ведь он еще и часа в доме не пробыл!
— Тише, тише, милая! — остановила ее миссис Хэмли. — Роджер так добр. Ты неправильно поняла. Сквайр начал его расспрашивать еще прежде, чем он поел с дороги, едва он успел войти в столовую. Все, что он рассказал, по крайней мере мне, — это что Осборн нервничал и что, если бы он только принял участие в конкурсе на Канцлеровские медали, он бы непременно добился успеха. Но Роджер сказал, что после своей неудачи он уже едва ли получит стипендию, которой с такой надеждой ожидал сквайр. Однако сам Осборн, по-видимому, совершенно уверен в этом, а сквайр не может этого понять и всерьез рассержен и сердится тем больше, чем больше говорит об этом. Так все и продолжается уже два или три дня, а это никогда не ведет к добру. Для него всегда лучше дать выход своему гневу сразу, а не позволять ему тлеть в душе. Бедный, бедный Осборн! Я так хотела, чтобы он
